(10) НА УРОКЕ

Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека. Мк 7, 15

«Почему они все кричат?», – стою, оцепенев от бессилия, перед классом и не понимаю: «Почему они все кричат?». Пытаюсь перекричать хотя бы сидящих рядом: «Добрый день!!!! Сегодня я буду замещать вашу учительницу!». В голове быстро проносятся разные сценарии. Во-первых, я могу стукнуть чем-нибудь большим и твердым по столу или по голове кого-нибудь, находящегося поблизости. Во-вторых, могу разговаривать сама с собой, а вдруг это кого-нибудь заинтересует. В третьих, могу просто уйти, и пусть себе орут под своим собственным присмотром. Любой из вариантов был бы хоть каким-то выходом, если бы только удалось сдвинуться с места. Такое жуткое, истерическое бессилие охватило меня, что не только ноги, но и рот сковало параличом. Мямлю еще тише: «Кого нет в классе? Кто может сказать?» Глас вопиющего в пустыне. Судя по отклику, похоже, что никого нет. Только превратившаяся в соляной столб учительница.

Начинаю себя жалеть: столько готовилась, слайды делала, вопросы для дискуссии придумала, нарезала листочков, чтобы поиграть в игру, и зачем все это нужно? Те, кто не орут, сидят, уткнувшись в свои телефоны, и не подают никаких признаков жизни, а те, кто орут, орут с такими ошалелыми лицами, – что если они и живы, то вряд ли хотя бы сколько-то в сознании. Видела я когда-то фильм о буднях в психушке… От этой мысли становится еще страшнее. Пытаюсь читать фамилии учеников, прошу отозваться, так как отметить присутствующих – самая важная задача, поставленная передо мной как замещающим учителем. Читаю для самой себя. Периодически оглядываю класс – вдруг кто-нибудь отзовется.

Одной девчушке-подростку, видимо, стало меня жаль, и она взялась мне помочь. Я говорю фамилию, а она, осмотрев класс, тихонько кивает, если этот гражданин есть, или осторожно трясет головой, – если нет. Найдя поддержку, еще на какое-то время удерживаюсь о того, чтобы не расплакаться. Смотрю на часы, «провела» ровно семь минут урока. Остались еще тридцать восемь. Направляю взгляд на классную мышку, осмелившуюся мне помочь. Чувствую, что она меня понимает, смотрит так поддерживающе, сочувствующе. Возможно, благодаря этой общности, или из-за определенной адаптации, – чувствую, что уже могу двигаться, не пульсирует больше кровь в висках. Хватаюсь за спасительную идею: покажу-ка я им фильм! О преступивших закон подростках, вышедших из заключения, которым часто негде найти приют, которым нечем заняться, которые никому не интересны и не нужны. Фильм предназначался для размышлений о толерантности. Устанавливаю максимальную громкость.

Увидев лицо зэка-однолетки на экране, те, которые кричали, – затихли. Те, кто жил в цифровом пространстве, – там и остались. А те несколько, которые наблюдали, что происходит на экране, – небрежно бросили: «Расстрелять их надо!». Хотела дискуссию, получила… Только мое мнение, конечно, никого не интересовало. Дети между собой делились своим пониманием: «Сами виноваты, что провинились»; «Их в пустыню надо вывезти, пусть там и живут»; «В психушку их лучше закрыть!», «Я же говорю, что нужно расстрелять! У меня отец адвокат, он говорил, сколько они нам стоят! За наши деньги они потом в этих приютах живут». С виду совсем даже милашка этот адвокатов ребенок. Личико еще совсем детское, хоть уже и подросток. Глаза большие, голубые, одет красиво. Девочка, которая выражает свое согласие с ним, активно кивая головой, также мила. Длинные светлые волосы, аккуратно постриженные, модная блузочка. Так грустно, так горько сделалось. Ничему я их научить не смогу. Я всего лишь замещающая учительница, которая пришла отметить, кого нет в классе, и как-нибудь протянуть время до конца уроков. Даже слово такое «толерантность» в их словаре отсутствует.

Самим придется из этого своего навоза выбиратся.

Время осознания неудачи. Думала, воспользуюсь случаем пообщаться с новым поколением. Хотела рассказать, показать, просветить, поучить, направить. Тридцать подростков, за 45 минут. Нужно же быть такой наивной.

ВОПРОС: Как вылечится от наивности?

ОТВЕТ: Не будь лицеприятен против души твоей и не стыдись ко вреду твоему. Сир. 4, 26

Легко сказать. Всегда стыжусь и позволяю стыду причинить мне вред. Проиграла однажды в шахматы. Так позорно проиграла, что больше и не пробовала ни разу. А ведь не бросилась учиться, не выбирала более слабого партнера, просто отказалась от этого занятия. Также на веки вечные зареклась (ведь само собой разумеется!) заменять учителя сумасшедших подростков. В жизни больше этим не займусь. Отказалась публично произнести поздравление коллеге. Зареклась еще когда-либо идти к директору с просьбой. Отказалась еще когда-либо пытаться испечь «наполеон»… Отказалась, отказалась… Разве это не вред? Похоже, что если так пойдет и дальше, то скоро не останется от чего и отказываться. Разве что еще куда-нибудь попаду по наивности, влипну, не предусмотрев фиаско.

КОМЕНТАРИЙ: ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека. Мк 7, 15

Значит ли это, что меня оскверняет не осуждение, неодобрение, насмешки других людей, а то, что у меня внутри? Значит ли это, что за мой стыд не отвечает никто другой? Как же так! Ведь если никто не насмехался бы надо мной, то мне и стыдно бы не было. Если бы все восторженно аплодировали моим ораторским или кулинарным способностям, разве бы я чувствовала стыд? Могла бы и дальше спокойно печь расплывшиеся наполеоны и быть довольной. Но ведь не пеку! А может, мне и правда стыдно? Может, мой стыд говорит мне, что внутри не так все бело и пушисто, так красиво и совершенно? Может, он говорит, что на самом деле я делаю глупые ошибки, кое к чему не способна, кое-что у меня не получается, кое-чего не умею. Что я такая же, как все, неидеальная и ограниченная.

Стыд, видно, как и вина, лишь еще один из инструментов совести, сообщающий мне: «Эй, эй! Опять внутри не так, как представляешь снаружи. Где твоя ответственность?». Стыд, видно, как и вина, как и обиды, – это способы совести сообщить о поднявшей голову гордости. Как и у тела есть свои средства для сообщения об опасности: боль, температура, кашель. Гордость – опасность для души, говорят разбирающиеся в духовных делах. Она как рак души, девятиголовый змей. Одну голову отрубаешь, другие отрастают.

ВОПРОС: Как победить гордость?

ОТВЕТ: «Гордость тех, которые живут так, словно верят, что они лучше всех других, основана на тайной неспособности поверить в свою собственную доброту. Если я способен достаточно ясно видеть, чтобы понять, что я являюсь хорошим, потому что Бог хотел, чтобы я таким был, тогда в то же самое время я смогу еще яснее видеть доброту других людей и Бога. Тогда лучше пойму и свои собственные недостатки. Не могу быть смиренным, не осознавая, что я добр, и не понимая, что то, что во мне доброго, мне не принадлежит, и не увидев, как легко дарованное мне Богом добро я разменял на выбранное мной самим зло», – Томас Мертон.

О, брат! На что предлагаешь ты мне опираться, чтобы я поверила в свою собственную доброту? На какие факты? Я должна поверить в то, что я добра, просто потому, что Бог так хотел? Хотеть, как у нас тут говорится, не вредно, но факты говорят об обратном. Читайте, пожалуйста, текст выше. Я действительно не верю в свою доброту. И свое неверие могу обосновать действительно вескими аргументами. У меня так много аргументов, что могу быть твердо уверена в своей недоброте.

Gyvosios psichologijos studija

Seminarai, grupės, konsultacijos. Vilnius, Liepyno 2-65.

Studijos pasiūlymai