(13) ЛЮБОВЬ К БЛИЖНЕМУ

Наставление «возлюби ближнего своего» уже который день надоедливо звучит в мыслях, как колокола, призывающие к вечерней службе: «Люю-биии-блии-жнеее-гоо…». Решаю – «Хватит». – Вот возьму и попробую!»

Наставление «возлюби ближнего своего» уже который день надоедливо звучит в мыслях, как колокола, призывающие к вечерней службе: «Люю-биии-блии-жнеее-гоо…». Решаю – «Хватит». – Вот возьму и попробую!» Начну с Евгении. Если бы не было так лень, могла начать хоть сегодня, но лучше на себя не давить. Начну в понедельник.

Понедельник. Теплый весенний день. Движимая самой чистосердечной готовностью любить своего ближнего и самым неподдельным намерением это всем показать, иду по бетонным лабиринтам спального района. Навещу, думаю, свою тетю, отнесу цветочки, аж круг до цветочного киоска ради этого сделала. «Возлюблю», как говорится, старого человека своим вниманием. Сердце рвется до небес, иду и чувствую, как вся сияю от своей доброты. Заставила себя навестить Евгению! Доставлю человеку радость, ведь не каждый день к ней кто-то заходит. Знаю, что целыми днями дремлет себе одна у себя дома, ходит с трудом уже, а с пятого этажа вообще не представляю как сама спускается. Все ее бывшие подруги не здоровее ее или вообще уже поумирали. Сколько ей сейчас? Должно быть, каких восемьдесят три. Когда виделись в последний раз, праздновали юбилей. Уже тогда она двигалась с трудом. Старость…

Крепко сжимая в одной руке букет желтых цветов (она любит только желтые), в другой сумку с печеньем и яблоками, – жму на кнопку звонка. Ждать приходится долго. Перед глазами успевают пробежать все виденные в криминальных хрониках сюжеты о найденных мертвых, уже какое-то время полежавших телах, когда наконец слышу тяжелое шарканье. Дверь открывается медленно и только на маленькую щелочку. Осторожно протискиваюсь в приоткрытую щель, вооружившись усиленной на несколько децибел тирадой приятностей: «Тетя, это я! Как я по тебе соскучилась, решила навестить, давно не видела!». Кривая моего энтузиазма, в цветочном киоске достигшая высшей точки эйфории, понемногу начинает опускаться в низ. Хватило одного лишь ударившего через дверную щель запаха. Затхлого спирающего дыхание смрада плесени, пыли, нечасто мытого человеческого тела, с постепенно раскрывающимся богатым букетом ароматов: курева, одеколона, яичницы со шкварками, чеснока…

Приходится взять себя в руки. Информацию, предоставленную мне моим обонянием, и выводы задвигаю в самую дальнюю ячейку моего сознания. Ведь не это главное! Главное, любить ближнего своего. Напоминаю себе, зачем сюда пришла. Осторожно взглядываю на этого своего ближнего. Ну что же, как и следовало ожидать, то, что я вижу, тоже приходится засовывать в дальний угол сознания. Или еще лучше вообще забыть. Глубоко вздыхаю… Приказываю себе не дышать, не видеть, только слушать. Слушаю… «Что так долго шла? Жду уже с десяти утра. Бутербродов сделала, чай уже остыл. Не то у тебя в голове, что тут к этой старухе спешить, свои дела поважнее. Все сейчас одинаковые. Только себя смотрят, а что мы, старики, чем быстрее помрем, тем легче вздохнете все. Торчу здесь целыми днями одна, никто не приходит, никто не вспоминает. Кому я нужна? Пока здоровая была, сильная, так еще вспоминали. А сейчас… Зачем здесь с больной возится». Внимательно слушаю, ожидая малейшей паузы. Как только тетушка останавливается перевести дух, резко вскакиваю и иду «мыть руки». Так выигрываю время для успокоения поднимающегося отвращения и других интенсивных чувств, не имеющих ничего общего с моей миссией «Люби ближнего своего». Руки мою долго. Вытираться полотенцем с подозрительными разводами не отваживаюсь, поэтому интенсивно машу руками, чтобы обсохли.

Дополнительные минуты позволили осознать, что ничего не получится с этой моей внимательной любовью, лучше уж возьму и конкретно помогу ей чем-нибудь. Мило посидеть не получится, поговорить, похоже, тоже.
Пока придумываю, как свою новорожденную любовь к ближнему проявить к этому конкретному ближнему, сажусь пить остывший чай. Стараюсь не смотреть ни на чашку, ни на чай, чтобы вновь не обидеть внимательно наблюдающую за мной хозяйку и чтобы не пришлось выслушивать еще один эмоциональный монолог о зазнавшейся современной молодежи. Однако это все равно что предложение не думать о белой обезьяне. Как бы я ни старалась, глаза замечают все пятна и разводы на чашке, присмотревшись повнимательней, можно было бы узнать, когда и чему она служила. Из этой чашки пили кофе, кофе со сгущенным молоком, черничный компот, чай (судя по цвету разводов, черный). Семена малины крепко прилипли к самому дну, даже новая порция чая, приготовленного для меня, не смогла сдвинуть их с места. Видимо, давно там прозябают.

Героически глотаю холодный, сделанный пять часов назад, чай, стараюсь не видеть выражения лица хозяйки и вообще стараюсь особо по сторонам не смотреть. Сосредотачиваюсь на своей внутренней борьбе между реальным желанием как можно скорей унести отсюда ноги и теоретической готовностью научится любить своего ближнего. Неожиданно рождается спасительная мысль: «А приведу-ка я в порядок ее квартиру! Вымою посуду, окна, пол, постираю занавески… Даже одежду ее принесу домой и постираю». Осторожно бросаю взгляд на сморщенное, посеревшее от старости и никотина ее лицо, словно хочу убедиться, насколько реальна моя задумка. Разрешит ли тетя Евгения так проявить мою любовь к ней? Начинаю сомневаться. Взгляд затуманен, брови сердито нахмурены, губы твердо сжаты. Выглядит, словно ангел мести, стоящий с мечом над моей почерневшей совестью и ожидающий еще одного неверного шага или неосторожно сказанного слова, чтобы был повод окончательно прикончить.

Мямлю, осторожно подбирая слова:
-Тетушка, я тут подумала… У меня сейчас больше свободного времени… Так может, говорю, если ты не против, может хочешь… Я могла бы помочь тебе немножко прибраться!
Похоже, я выбила своего «ангела» из колеи. Она приоткрыла было рот, подозрительно посмотрела, будто не в состоянии решить: обидеться, еще разок меня повоспитывать или согласится с предложением. Затаив дыхание, жду.
– Так ты считаешь, что я сама не в состоянии? Тебе что, у меня не нравится? Грязно, видите ли, госпоже? – по нарастающему тону голоса можно понять, что она опять оскорбилась.
– Нет, нет… Просто подумала, что тебе тяжело уже одной, так много уборки, устаешь ведь… – не знаю, как и выкрутится теперь, уж слишком она права.

Сама на себя смотрю и удивляюсь, как моя любовь к ближнему отлично сочетается с лицемерием. Начинает тошнить. От запаха, от вида всего этого и от своей боязни сказать что-то на самом деле правдивое. Желание помочь понемногу исчезает. Развеивается, как дым от задутой свечи. Очень уж коротко горела моя свеча любви к ближнему. Смотрю теперь на свою тетю и ясно осознаю, что не хочу ей помогать. И любить я ее не хочу. Конец миссии!

Молча мою свою чашку и быстро-быстро, бормоча что-то о своих срочных делах и важных встречах, задом отступаю в сторону двери: «Да-да. Еще забегу. Обязательно! Как только смогу. Не забуду. Если что-нибудь понадобится, обязательно звони. Примчусь. Как только понадобится. Спасибо за чай. Нет, бутербродов брать не буду, я не голодна…»

ВОПРОС: Почему нам даны такие близкие, которых невозможно любить?

ОТВЕТ: И если любите любящих вас, какая вам за то благодарность? ибо и грешники любящих их любят. И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то благодарность? ибо и грешники то́ же делают. И если взаймы даёте тем, от которых надеетесь получить обратно, какая вам за то благодарность? ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же. Лк 6, 32–34

Gyvosios psichologijos studija

Seminarai, grupės, konsultacijos. Vilnius, Liepyno 2-65.

Studijos pasiūlymai